Контакты | Карта сайта | Размещение рекламыСделать стартовой | Добавить в закладки | RSS
Поиск по сайту
Полезное
Наши друзья
Статистика
Путеводитель по сайту » Библиотека Современника » Литературное кафе » Крах ещё одной легенды советской литературы

Добро пожаловать на портал "Библиотека Современника!"

   

Крах ещё одной легенды советской литературы

За два дня до гибели начдива Василия Чапаева Дмитрий Фурманов писал ему: «Анна Никитична (жена писателя. — С. П.) все хворает, бедняга. У нее развилось малокровие и сильные головные боли. Часто мы вспоминаем родную дивизию, вспоминаем тебя, наши частые ссоры, нашу тесную дружбу».
О дружбе Фурманова с начальником 25-й дивизии известно хорошо — и по книге, и по фильму «братьев» Васильевых. Гораздо меньше знаем мы о тех разногласиях между комиссаром и командиром, которые в конечном счете предопределили отъезд четы Фурмановых из дивизии 8 августа 1919 года. Впервые публикуемое здесь письмо Фурманова, хранящееся в одном из московских архивов, отчасти проливает свет на характер «частых ссор» его автора с легендарным Чапаевым.

Как видно из текста письма, решающими в их отношениях были причины личного свойства. К сожалению, дневниковые записи Фурманова за май - июнь 1919 года, в которых можно найти дополнительный материал к этому письму, не вошли в IV том собрания сочинений писателя. Не ясен мотив отъезда комиссара Клычкова и в самой повести, сказано только, что «Федора отозвали на другую, более ответственную работу». Между тем в черновиках Фурманова слово «ревность» значится под самостоятельным номером; вероятно, автор первоначально предполагал посвятить этой щекотливой теме специальную главу или же просто коснуться ее в ходе повествования. Однако «борьба с материалом» в его творческой лаборатории шла таким образом, что все лишнее решительно отметалось. Письмо от 27 июня 1919 года помогает лучше понять сложные взаимоотношения военкома и начдива, оно рисует фигуру Чапаева более объемной, отнюдь не привычно хрестоматийной. Конечно, письмо написано в минуту гнева, чувствуется, что Фурманов взбешен и готов защищать честь жены всеми доступными ему способами.

Впрочем, справедливости ради следует заметить, что мы не знаем точно, было ли письмо отправлено адресату. Возможно, Фурманов остыл и оставил текст в черновике. И все же из песни слова не выкинешь: отповедь Чапаеву является непреложным фактом творческой биографии писателя.

Фильм Васильевых с великолепным Б. Бабочкиным в главной роли крепко заслонил от читателей книгу. А читая повесть, ясно видишь, как тщательно дозирует автор свои восторги перед Чапаевым с рассказами о его «человеческой требухе». В фильме же сделан акцент на героическом начале образа, «требуха» дается смягченно, чуть иронически. Кинематографический Чапаев превращался в символ народного героя что соответствовало установкам Сталина. Но и у Фурманова имелась своя установка, когда он работал над книгой. Исследователи творчества Фурманова справедливо называют такой угол партийным взглядом на действительность и, разумеется, выставляют писателю отличный балл. На самом деле партийность мешала художнику, делала его внутренние фильтры мучительно жесткими. Об этом говорит известная запись в дневнике: «Дать ли Чапая действительно с мелочами, с грехами, со всей человеческой требухой или. как обычно, дать фигуру фантастическую, то есть хотя и яркую, но во многом кастрированную? Склоняюсь больше к первому». Соблюдение такого баланса давалось Фурманову с большим трудом.

Тем не менее легенда состоялась. Повесть Фурманова стала материалом для известной киноленты. По свидетельству дочери начдива К. В. Чапаевой, Сталин дал авторам фильма совершенно определенные указания: «Чапаев — легендарный красный командир, выходец из народа, Анка — роль женщины в борьбе за революционное дело, Петька — простой парень из самых низов, постигающий смысл будущей жизни. Стали думать над тем, как придать фильму лирический оттенок. И решили «завязать» между Петькой и Анкой любовь. Почему между ними, а не между Чапаевым и еще кем-то?»

Итак, перед читателем еще одна страничка нашей истории. Текст письма печатается по автографу с сохранением авторской орфографии.

Сергей ПОВАРЦОВ


ДМИТРИЙ ФУРМАНОВ - ВАСИЛИЮ ЧАПАЕВУ

Я хочу Вам ответить без раздражения и нервности на все оскорбления, которые Вы мне нанесли. Все. что между нами произошло — крупное и непоправимое — Вам казалось мелочью, плодом минутного раздражения, личного недовольства и т. д. Вы даже сначала все дело пытались объяснить тем мелким случаем из-за лошадей, который произошел в 222 полку. Теперь Вы и сами этому не верите, в чем мне вчера и сознались. Да и смешно, глупо было бы из-за такой мелочи раздувать большое дело. За 4 месяца совместной работы Вы имели возможность убедиться, что я человек не мелочный. о мелочах говорить и вздорить не буду, в центр о них доносить не стану. Ведь не было еще ни одного случая, когда бы я пожаловался, хоть на кого-нибудь командующему или в Реввоенсовет. Таких случаев не было. И если теперь я подымаю крупное дело — значит на это имеются и крупные причины. Я взялся не шутя и дело доведу до конца. Сначала отвечу Вам на оскорбления и обвинения, а потом объясню — по каким причинам я изменил о Вас мнение и переменил к Вам отношения.

I. Вы предполагали, что все произошло из-за «личных счетов» (в чем это нам с Вами считаться, мы. кажется, оба незлопамятные). Теперь этому не верите и сами.

II. Вы пытались все объяснить какой-то нелепой ревностью из-за Анны Никитишны. Но. подумайте сами, ведь это очень смешно и глупо, если б я на самом деле вздумал ревновать ее к Вам. Такие соперники не опасны. Таких молодцов прошло мимо нас уже немало — навязывавшихся, пристававших и присылающих любовные записочки,— но всем таким молодцам она помимо меня или плевала в лицо или посылала к черту. Она мне показывала Ваше последнее письмо, где написано: "Любящий Вас Чапаев." Она действительно, возмущалась Вашей низостью и наглостью и в своей , записке, кажется достаточно ярко выразила Вам свое презрение. Эти все документы у меня в руках, и при случае я покажу их кому следует, чтобы раскрыть Вашу гнусную игру. К низкому человеку ревновать нельзя и я. разумеется, ее не ревновал, но я был глубоко возмущен тем наглым ухаживанием и постоянным приставанием, которое было очевидно и о котором Анна Никитишна неоднократно мне говорила. Значит, была не ревность, а возмущение Вашим поведением и презрение к Вам за подлые и низкие приемы. Анна Никитишна работает с нами уже третий месяц, но разве мое презрение к Вам (а по Вашему «ревность») родилась тоже два месяца назад? Совсем нет. Я стал вас презирать всего несколько дней назад, когда убедился, что Вы карьерист и когда увидел, что приставания делаются особенно наглыми и оскорбляют честь моей жены. Я Вас считал за грязного и развратного человечишка (о чем Вы мне так много рассказывали, когда мы ездили вместе по Уральским степям, помните!) и Ваши прикосновения к ней оставили во мне чувство какой-то гадливости. Впечатление получалось такое, будто к белому голубю прикасалась жаба: становилось холодно и омерзительно. Ну, об этом довольно. Когда будет нужно — я обнажу документы и расчешу по косточкам всю Вашу низость.

III. Вы мне вчера сказали, что я трус. Но когда это Вы имели возможность убедиться в моей трусости? Как всем известно - я во всех боях был неразлучно с Вами, не отставал ни на шаг, а под Пилюгиным вышло даже так, что когда мы первой цепью угнали неприятеля и возвращались в село — Вас я встретил только на горе, помните! Затем еще не помните ли, как мы с Вами попали под ружейный огонь на реке Боровке? С нами было тогда человек 8 ординарцев. Все мы под обстрелом проехали верхами, а Вы — помните, как Вы поступили тогда? Оставив за ометом лошадь, передав ординарцу бурку, Вы тихо крались словно мышь, и нам было противно тогда смотреть, как перетрусил начальник Дивизии. Полагаю, что Вы не забыли этот факт.

Вы вчера еще спросили меня — почему я не попал в Красном Яру к Кутякову. Что ж Вы притворяетесь, разве сами-то не знаете и не помните почему я не попал к Кутякову? Ну, так слушайте, я освежу Вашу память:
Вы послали меня в цепь к Кутякову, зная, что никогда и ни от чего я не отказываюсь. Вы полагали, что Анна Никитишна останется с Вами в Авдоке. Когда же вы узнали, что и она едет со мною — Вы почему-то переменили решение и предложили нам ехать не к Кутякову за реку Белую, а остановиться в Красном Яру с товарищем Снежковым. Что, не помните что ли? Когда я подъезжал к Красному Яру, навстречу попался тов. Снежков со всем Штабом. Очень ясно, что к пустому месту в Красный Яр ехать было незачем, и я поехал вместе со Штабом, ибо и Вы говорили, что мне необходимо быть при Штабе. Впрочем, Вы все эти подробности хорошо помните и без меня. Только Вас нечем меня уязвить — вот Вы и лжете, как мелкий лгунишка. Мне рассказывали, что некогда Вы были храбрым воином. Но теперь, ни на минуту не отставая от Вас в боях — я убедился, что храбрости в Вас больше нет, а ваша осторожность за свою многоценную жизнь очень и очень похожа на трусость. Да это и вполне понятно. Вы однажды сказали мне: «Когда я был плотником — я жизни совершенно не жалел и был смел, а теперь, когда стал жить получше и понял новую жизнь — теперь уж не тот, и жизнь мне жалко». Помните эти слова?

IV. Затем Вы меня назвали конюхом, как будто это какое-нибудь бранное слово. Как будто конюх — это непременно какой-нибудь негодяй. У нас, коммунистов, на этот счет взгляды совершенно иные. Мы конюхов, плотников, столяров, каменщиков и разных бедняков вообще считаем своими братьями. Мы им даже доверяем крупные дела, полагаем, что только на них, искренних работниках — бедняках, а не на каких-нибудь проходимцах держится Советский строй. Например, Вы были шарманщиком. Но ведь это совсем не значит, что раз Вы шарманщик, так, значит, и негодный человек. Ведь Вы вот все-таки Начдив. И если я Вас перестал уважать, так совсем не потому, что Вы шарманщик, а потому, что Вы оказались недостойным моего уважения. Не бранитесь конюхом, вам это не к лицу, ибо сам Вы вышли не из барского роду, да и к тому же на всех митингах звоните, что Вы тоже коммунист. «Конюхом» ругаются только белоручки-аристократы, да еще всевозможные выскочки, которые вышли с самого низу, из простонародья, а, поднявшись наверх,— позазнались, стали стыдиться этого простонародья, стали презирать его. а иногда даже и бить — то кулаком по лицу (как было в 74 бригаде), то плетко-хлыстиком по груди (как было недавно в Штабе Дивизии).

V. Один из уважаемых мною товарищей недавно передал мне. что Вам Фурманов был нужен и мил только потому, что у Фурманова хорошие отношения с Фрунзе, что Фурманов может Вам помочь в повышении Вашей карьеры. В разговоре с Вами я вчера сообщил Вам эти сведения, Вы не отказались, Вы с ними согласились и их подтвердили. Как же после этого не потерять к Вам уважение? Значит, все Ваши со мною отношения, все поступки и слова — все это была коварная, хитрая ложь, которая прикрывала Ваши карьеристские мечты и Вашу слепую ненависть к Политическим комиссарам. Сколько раз Вы издевались и глумились над Комиссарами, как Вы ненавидите политические отделы — только вспомните! Так какой же Вы коммунист, раз издеваетесь над тем, что создал Центр. Комитет Коммунистической Партии? Ведь за эти злые насмешки и за хамское отношение к Комиссарам (помните собрание Командного состава) — таких молодцов из партии выгоняют и передают Черезвычайке. Недаром Вы так ненавидите Черезвычайку! Кончаю. Запомните, что если Вам совершенно нечем уязвить и осрамить меня — так лучше молчите и не лгите наглым образом, ибо эта ложь только Вас же самого хлещет по физиономии, да кстати еще помните, что у меня в руках есть документы, факты и свидетели.

Уфа, 27 июля, 1919 г.
Дм. ФУРМАНОВ


Заказать бумажную версию



Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Если вы не авторизованы на сайте, можете сделать это прямо сейчас: ( Регистрация )
 (голосов: 0)

№ 1 otshelynik (19 марта 2009 12:16)


Группа:
Читатели

Уважаемый Сергей Поварцов!
Письмо Фурманова и Ваш комментарий к нему вызывают немало вопросов. Публикация слишком тенденциозна, и вот почему.

В чём заключается "крах легенды"? Какой легенды?
В том, что Чапаев - фигура легендарная никто никогда не сомневался... В том, что он не был святым, тоже... Очевидно, под легендой подразумеваются отношения Фурманова и Чапаева.

Как можно заявлять о подлинности документа ("Текст письма печатается по автографу с сохранением авторской орфографии"), и не дать ссылки на источник? Сказать о письме: "...хранящееся в одном из московских архивов" чем лучше, чем "по свидетельству очевидцев" или "из достоверных источников известно". Так распространяются сплетни и дезинформация. Извините, если я не прав. Но если Вы сами работали над письмом, почему было не назвать архив, из которого взят этот документ? Ведь по этой одной причине всё, что Вы сказали (или имели ввиду) - голословно.
Вы и сами-то запутались в фактах: в своём комментарии говорите, что "Письмо от 27 июня 1919 года помогает лучше понять...", а само письмо датировано 27 июля. Возможно, опечатка. Но где? Публикация размещена 4 октября 2007 г. Неужели за это время нельзя было уточнить? Датировка (или содержание) письма тем более сомнительна, что 30 июля в дневнике Фурманова читаем совершенно другое. "Мы с Чапаем работаем дружно. Нам расстаться тяжело". Где же ложь?
Поскольку Фурманов был настоящим большевиком, истинным коммунистом, о чём он всегда говорил, ничтоже сумняшеся, я не исключаю, что он был, как все истинные большевики (что показала история) "политической проституткой" и провокатором, а все его опубликованные дневники - литературной стилизацией. Тем не менее, не стану этого заявлять всерьёз, потому что нет фактов. Фактом могло бы послужить данное письмо. Но оно - недостоверно.
Вячеслав Отшельник, автор и ведущий сайта "Культура дневниковедения" ( http://www.dnevnikovedenie.ru/ )
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.


| Google карта сайта
Бесплатная электронная библиотека