Библиотека Современника > Юмор и сатира > Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести

Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести


10 марта 2008. Разместил: Ваш Современник
Автор: Михаил Зощенко
Издательство: Олма-Пресс, 2003 г.

Михаил Зощенко - писатель-сатирик, испытавший при жизни необыкновенную славу и любовь читательских масс. Уникальная и наиболее полная коллекция рассказов и фельетонов, созданных в 1922 - 1945 гг., вошла в настоящий том. Помимо общеизвестных произведений, в книге представлены малоизвестные работы автора.
На долю Михаила Михайловича Зощенко (1894-1958) выпала слава, редкая для человека литературной профессии. Ему понадобилось всего лишь три-четыре года работы, чтобы в один прекрасный день вдруг ощутить себя знаменитым не только в писательских кругах, но и в совершенно не поддающейся учету массе читателей.
Журналы оспаривали право печатать его новые рассказы. Его книги, одна опережая другую, издавались и переиздавались чуть ли не во всех издательствах, а попав на прилавок, раскупались с молниеносной быстротой. Со всех эстрадных подмостков под восторженный смех публики читали Зощенко.

Свои первые рассказы Зощенко опубликовал в 1921 году, а уже через десять лет, когда он был еще только на подходе к своим главным книгам, дважды успело выйти шеститомное собрание его сочинений.
Слава ходила за Зощенко по пятам. И нередко в самом прямом смысле. Почтальон приносил ему пачки писем. Ему названивали по телефону, не давали проходу на улицах. Его узнавали в трамваях, осаждали в гостиницах. Его мгновенно засекали везде, где бы он ни появлялся, и, чтобы уберечь себя от назойливых почитателей, он, выезжая из Ленинграда, был вынужден подчас скрываться под чужой фамилией. В то же время Михаилу Михайловичу рассказывали и писали, что по дорогам страны бродят несколько граждан, выдающих себя за писателя Зощенко.

Чем же объяснить столь небывалую для нашей литературы известность писателя? Чем объяснить, что В. Маяковский, такой придирчивый и скупой на высокую оценку, когда дело касалось кого-либо из «литературной братии», называл Зощенко «большим, квалифицированным и самым популярным писателем» и настаивал, чтобы «всячески продвигать в журналы» его произведения, что С. Есенин еще в 1922 году (Зощенко только что появился перед читателем) написал, что «в нем есть что-то от Чехова и Гоголя» и «будущее этого писателя весьма огромно», а К. Чуковский, вспоминая время вхождения в литературу «Серапионовых братьев» - Вс. Иванова, В. Каверина, Н. Тихонова, К. Федина и других, - подчеркивал, что именно на книги незаметного с виду конторщика Михаила Зощенко с каждым годом все возрастал и возрастал «ненасытный читательский спрос»?

Односложный ответ здесь не годится. Он должен слагаться из целого ряда моментов, касающихся как самого Зощенко, так и времени, когда он начал писать.

Зощенко родился в Петербурге, в семье небогатого художника-передвижника. С раннего возраста, а особенно после смерти отца (мальчику было 12 лет), когда мать, страдая от унижения, обивала пороги присутственных мест с просьбой о пособии для своих восьмерых детей, будущий писатель уже хорошо понял, что мир, в котором ему довелось родиться, устроен несправедливо, и при первой возможности отправился этот несправедливый мир изучать. Он еще гимназистом мечтал о писательстве - и вот за невзнос платы его исключили из университета; нужен ли еще более веский предлог для ухода из дома - «в люди»?

…Контролер поездов на железнодорожной линии Кисловодск - Минеральные Воды; в окопах Первой мировой войны - командир взвода, прапорщик, а в канун Февральской революции - командир батальона, раненый, отравленный газами, кавалер четырех боевых орденов, штабс-капитан; при Временном правительстве - начальник почт и телеграфа, комендант Главного почтамта в Петрограде, адъютант дружины и секретарь полкового суда в Архангельске; после Октябрьской революции - пограничник в Стрельне, Кронштадте, затем добровольцем пошедший в Красную Армию командир пулеметной команды и полковой адъютант под Нарвой и Ямбургом; после демобилизации (болезнь сердца, порок, приобретенный в результате отравления газами) - агент уголовного розыска в Петрограде, инструктор по кролиководству и куроводству в совхозе Маньково Смоленской губернии, милиционер в Лигове, снова в столице - сапожник, конторщик и помощник бухгалтера в петроградском порту «Новая Голландия»… Вот перечень того, кем был и что делал Зощенко, куда бросала его жизнь, прежде чем он сел за писательский стол.

Этот перечень необходим. За сухими строчками зощенковской анкеты проглядывает время, которое сегодня считается неповторимо возвышенным и великим, но которое для многих живших тогда людей было временем неслыханных испытаний - временем голода, тифа, безработицы и неуверенности в завтрашнем дне.

Зощенко видел этих людей, заглядывал им в глаза. Он хотел узнать, как живет и чем дышит прошедший через вековое рабство его народ - и он это узнал: время услужливо протащило его по окопам двух войн, по завшивевшим весям и городам послереволюционной России и швырнуло на залитые кровью и нечистотами булыжные улицы Петрограда.

Но Зощенко обладал завидной для своего социального слоя стойкостью, что так выручало его на крутых поворотах жизни. Он был на редкость восприимчив к чужому образу мыслей, что не только помогало ему разобраться в разных точках зрения на происходящую в стране ломку, но и дало возможность постичь нравы и философию улицы. За несколько лет скитаний писатель увидел, услышал и узнал столько, сколько в спокойное, неторопливое время он никогда бы не увидел, не услышал и не узнал даже за пятьдесят лет.
И не он ходил по людям с карандашом. Сами люди рвались к нему на карандаш. Эти люди станут героями его произведений. Автор будет учить их смеяться над самими собой и этим смехом отстраняться от себя прежних. Но сейчас они были его учителями. И они учили его от их жизни не отстраняться.

Отправляясь в путь, Зощенко и минуты не сомневался, что будет свидетелем многих и многих неприглядных сторон русской действительности. Но то, что увидел он наяву, превзошло все его ожидания.
Воспитанный в интеллигентной дворянской семье, Зощенко попал в неведомый ему даже по самым правдивым книжкам круговорот жизни и имел, казалось бы, все шансы быть выброшенным за борт революции, как это случилось со многими из его среды, покинувшими «тонущий корабль». Но Зощенко поверил: корабль не тонет. И даже увидел свое место на этом корабле.

Он был человеком с больной, не знавшей покоя совестью. Его преследовали страшные видения, вынесенные им из жизни улицы, и, хотя он, казалось бы, не должен был чувствовать за собой вины, он мучился от сознания, что виноват уже тем, что родился на чистых простынях. Писатель принял в сердце эту великую боль и посчитал себя мобилизованным на служение «бедному» (как позже он его назовет) человеку.
Зощенко знал духовные и бытовые интересы этого «бедного» человека, своего будущего массового читателя.
И, что особенно важно, владел его языком.

Этот язык, словно прорвав веками державшую его плотину, затопил тогда вокзалы и площади, присутственные места и рынки, залы для театральных представлений и только что учрежденные коммунальные дома. Затопил страну.
Это был неизвестный литературе, а потому не имевший своего правописания язык. Он был груб, неуклюж, бестолков, но - затыкай или не затыкай уши - он существовал. Живой, непридуманный, сам собою сложившийся, пусть скудный по литературным меркам, а все-таки - тоже! - русский язык.

Далеко не каждый даже очень хороший писатель, познавший жизнь простого народа и задавшийся целью своим трудом принести ему реальную помощь, способен спуститься с литературных высот и заговорить с людьми, о которых и для которых он пишет, на их повседневном, понятном им языке и в той же тональности, в какой говорят они между собой в обыденной обстановке.

Зощенко был наделен абсолютным слухом и блестящей памятью. За годы, проведенные в гуще людей, он сумел проникнуть в тайну их разговорных конструкций, сумел перенять интонацию их речи, их выражения, обороты, словечки - он до тонкости изучил этот язык и уже с первых шагов в литературе стал пользоваться им легко и непринужденно, будто этот язык - его собственный, кровный, впитанный с молоком матери.

По слогам читая зощенковские рассказы, начинающий читатель думал, что автор - свой, живущий такой же, как и он сам, простой жизнью, незамысловатый человек, каких «в каждом трамвае по десять штук едут». Об этом ему говорило буквально все в сочинениях писателя. И место, где «разворачивалась история» очередного рассказа: кухня, баня, трамвай, - все такое знакомое, свое, житейски привычное. И сама «история»: драка в коммунальной квартире из-за дефицитного ежика, ерунда с бумажными номерками в бане за гривенник, случай на транспорте, когда у пассажира чемодан «сперли», - автор как будто так и торчит за спиной человека, все-то он видит, все-то он знает, но не гордится - вот, мол, я знаю, а ты нет, - не возносится над окружающими. И главное - «грамотно» пишет, не умничает, все «чисто русские», «натуральные, понятные слова».

Это последнее окончательно успокаивало читателя. В чем другом, а вот тут - взаправду умеет человек по-простому разговаривать или только подлаживается - он всегда разберется. И он разобрался: Зощенко свой, подвоха тут нет.

Веками сложившееся недоверие «бедного» человека к стоящим выше на общественной лестнице получило здесь одну из самых ощутимых своих пробоин. Этот человек поверил писателю.

И это было великим литературным достижением Зощенко.
Не сумей он заговорить на языке масс, не знали бы мы сегодня такого писателя.
Зощенко писал о своем языке:
«Я пишу очень сжато. Фраза у меня короткая. Доступная бедным.
Может быть, поэтому у меня много читателей».
Сжатое письмо, короткая фраза - вот, оказывается, в чем секрет его небывалого успеха в литературе.
Не мало ли для такого успеха?
Не мало. Если принять во внимание тот «воздух», который содержат эти короткие фразы.
Что же понимать под «воздухом», который, как говорил Зощенко, он «ввел» в свою литературу?

Вопрос сложный, достойный особого исследования. Но применительно к нашему разговору ответ можно уложить в несколько строк.
«Воздух» - это громадная работа Зощенко над переводом просторечного говора в русло литературного языка.
Начинающий читатель все-таки ошибался. Не на его языке писал Зощенко, а на своем, на созданном им самим языке. Это была очень тонкая, с совершенным знанием оригинала, необыкновенно талантливая - но все же… имитация простой речи.

Язык Зощенко был собирательным: он вобрал в себя все самое характерное, самое яркое из расхожего языка масс и в отжатом, концентрированном виде вышел на страницы рассказов. Тогда-то и стал он литературным языком - неповторимым языком народного писателя.
Однако для начинающего читателя все это было до безнадежности сложно, да и, по сути дела, не важно. Зощенко писал на понятном ему языке - вот что было для него важно!

И вот что еще, не менее важное, чем знание всех мелочей его жизни и его языка: этот писатель казался ему исключительно веселым, неунывающим человеком. Никакие превратности судьбы не в силах свернуть его героя с раз и навсегда занятой им бодрой позиции. Все-то ему нипочем. И то, что одна гражданочка при помощи пирожных перед театральной публикой его осрамила. И то, что «ввиду кризиса» пришлось ему с «молоденькой добродушной супругой», дитем и тещей в ванной комнате проживать. И то, что в компании психов довелось ему как-то раз ехать в одном купе - и опять ничего, выпутался. Молодец этот самый Зощенко! Несмотря на такие нервные потрясения со стороны жизненных обстоятельств, описывает бодро - животики надорвешь…

Смех Зощенко, по-своему понятый начинающим читателем, скрашивал его трудную жизнь и вселял надежду, что все в конечном итоге обернется к лучшему.

Смеясь от души над зощенковскими рассказами, в которых все было «голая правда», этот читатель был глубоко убежден, что герой-рассказчик не кто иной, как собственной персоной писатель Зощенко. И его тянуло к этому веселому, неунывающему человеку. Потому-то он и гонялся за ним, часами выстаивал в подворотне его дома, трезвонил по телефону. Все хотел узнать, расспросить, как же ему удается сквозь все испытания пронести и легкость характера, и веселость, и простой взгляд на вещи.

Он шел к Зощенко за рецептом. Как больной к доктору. Но «доктор» избегал принимать «больных». У него был совсем не легкий характер. Он был малообщительный и невеселый человек, со сложным отношением к жизни. И он не только жалел людей, не только им сострадал и сочувствовал, но и видел в них то, что не могло не вызывать ни жалости, ни сострадания.

Оказавшись в новых социальных условиях и слегка оглядевшись, иные из «бедных» людей стали проявлять такие нежданно-негаданные пугающие качества и черты, которые требовали немедленного и непримиримого неприятия и осуждения - как немыслимых именно в тех самых новых социальных условиях. И ничто на свете так Зощенко не удручало, как то, что люди весело смеются, читая его рассказы. Он считал, что не смеяться надо над ними, а плакать.

Зощенко был верным последователем гоголевского направления в русской литературе. Если внимательно вслушаться в его смех, нетрудно уловить, что беззаботно-шутливые нотки являются лишь фоном для нот боли и горечи.
За внешней непритязательностью того или иного рассказа, который на первый, поверхностный взгляд может показаться и мелким по теме, и пустяковым по мысли, за всеми шуточками, остротами и курьезами, призванными, казалось бы, только повеселить «уважаемых граждан», у Зощенко всегда таилась взрывчатой силы насущная, живая проблема дня.

Этих проблем в поле зрения писателя всегда было великое множество - и тех, которые уже обрели реальные контуры, и тех, которые только что заявили о себе. Всегда точно ко времени, когда та или иная проблема уже не имела далее права оставаться «неподнадзорной», Зощенко, максимально вооруженный знанием предмета, писал свой очередной рассказ. И попадал, как правило, в самую точку. У него было особое чутье на малейшие колебания и перепады в общественной атмосфере. Он безошибочно верно улавливал жизненно важный вопрос, именно тот, что как раз сегодня вставал перед людьми.

Есть устоявшееся мнение, что Зощенко высмеивал и разоблачал обывателя; что он выставил на публичное обозрение исключительный по своей отталкивающей выразительности его портрет, чтобы точнее определить цель, по которой необходимо вести массированный огонь.

Да, может показаться, что это так. Но призадумаемся: кто такой этот самый обыватель?
Зощенко считал, что в чистом виде такой человеческой категории нет. Есть человек - носитель тех или иных обывательских черт. Эти черты есть в каждом человеке. Только у одного их меньше, у другого - больше. «Я соединяю эти характерные, часто затушеванные черты в одном герое, и тогда герой становится нам знакомым и где-то виденным», - писал Зощенко.
Он высмеивал обывательские черты в человеке, а не самого человека. Человек-обыватель в его представлении был фигурой мифической, несуществующей.

Будь то иначе, нам пришлось бы признать, что обыватель и зощенковский «бедный» человек - одно и то же лицо.
Но это противоречило бы всему, что мы знаем о Зощенко и его творчестве.
Своими рассказами Зощенко призывал не бороться с людьми - носителями обывательских черт, а помогать им от этих обывательских черт избавляться. Многие из этих людей не сами пришли в революцию, а просто в один прекрасный день в ней оказались. И потому кавалерийский налет здесь неуместен. Здесь нужна кропотливая, тонкая, со знанием психологии этих людей - не на месяцы, а на годы - работа. И не бранить надо людей за несозвучное с временем недомыслие (в этом они не так уж и виноваты), а научить их понять новое время, помочь им стать умнее и справедливее, для чего строго спрашивать с тех, чье злоупотребление властью, чванство и равнодушие подрывают еще не окрепшую веру людей в лучшее будущее.

Популярность Зощенко в читательских массах связывают обычно с его рассказами. И это оправданно. Рассказы Зощенко сумели вырваться из круга постоянно читающей публики и пробили пути к людям, лишь недавно постигшим премудрости букваря. Именно здесь кроется первопричина пришедшей к Зощенко поистине всенародной известности.
Но читателями Зощенко были не только вчерашние ликбезовцы. И не только рассказы были уделом его молодых дерзаний. Почти в то же самое время, когда на страницах сатирических журналов «Мухомор», «Дрезина» и «Красный ворон» начали печататься его первые «мелкие» рассказы, в альманахах «Круг», «Ковш» и других «толстых» изданиях стали появляться повести, которые позже получили общую рубрику - «сентиментальные».

«Сентиментальные повести» не вызвали у «испытанного» читателя Зощенко одобрительных чувств. Он не узнал в них свою жизнь, а чужая, неведомая жизнь, которая к тому же длинно описывалась непривычно длинными фразами, его мало интересовала. Зато читатель с достаточным опытом чтения проявил к повестям весьма пристрастное любопытство. Ибо с их страниц - сквозь плотную ироническую завесу - проглядывало нечто очень знакомое, очень похожее на то, что происходило в ту пору со многими из этих читателей, во всяком случае с теми из них, кто занимал средние ступеньки на социальной лестнице тогдашнего российского общества.
Литературный строй «Сентиментальных повестей» резко отличался от того, что наполняло художественную структуру рассказов. В них другим был не только герой, не только стиль, язык, словарный состав и т. д. - совершенно другим оказался вдруг уровень мышления писателя! Это не могло не заинтересовать критику: чтобы один человек в одинаковой мере владел двумя культурно-речевыми пластами - нет, такое не каждый день встретишь.

Дабы оградить себя от пересудов, на которые критика не жалела ни домыслов, ни бумаги, Зощенко написал в статье «О себе, о критиках и о своей работе»: «…когда критики, а это бывает часто, делят мою работу на две части: вот, дескать, мои повести - это действительно высокая литература, а вот эти мелкие рассказы - журнальная юмористика, сатирикон, собачья ерунда, - это неверно.
И повести, и мелкие рассказы я пишу одной и той же рукой. У меня нет такого тонкого подразделения: вот, дескать, сейчас я напишу собачью ерунду, а вот повесть для потомства.

А дело в том, что в повестях («Сентиментальные повести») я беру человека исключительно интеллигентного. В мелких же рассказах я пишу о человеке более простом. И само задание, сама тема и типы диктуют мне форму».

Зощенко называет героя «Сентиментальных повестей» интеллигентным человеком. Конечно, ни Забежкин, ни Белокопытов, ни Перепенчук, ни Былинкин и никто другой из героев и персонажей повестей не достоин столь высокого звания, однако в контексте процитированной статьи, содержавшей полемику с критикой, это не вызывает решительного сопротивления: писателю было необходимо как можно резче подчеркнуть разницу между героями «журнальной юмористики» и «Сентиментальных повестей». А по существу, зощенковский «интеллигентный человек» - это тот, который отличается от малограмотной массы лишь некоторой культурой.
Чиновник низкооплачиваемой категории, тапер, бывший помещик, бездельник из захудалых дворян, сочиняющий дрянные стишки, - какие же это интеллигенты? В предисловии к «Мишелю Синягину» Зощенко назвал подобных людей - «средние люди». Он как бы поправил себя, подредактировал когда-то брошенное в полемике определение.

Зощенко хорошо знал среду, из которой вышли герои его «Сентиментальных повестей». Разные по своему социально-культурному уровню, прототипы этих героев были схожи в одном: они проспали прошумевший под окнами ход истории. Кого-то из этих людей Зощенко обличает, кто-то вызывает в нем чувство брезгливости, чьи-то поступки его смешат, настраивая на необидную для героя иронию, но за всем этим - кто бы в очередной раз перед ним ни предстал - всегда прячется грусть сочувствия. Зощенко добр, он даже готов, закрыв кое на что глаза, прийти на помощь своим несчастным героям. Потому что это в самом деле несчастье - оказаться в положении лишних, выброшенных на задворки жизни.

И вот «средние люди» пытаются покинуть задворки - пробуют ловчить, приспособиться, обмануть судьбу, пускаются во все тяжкие, рассчитывая, что повезет, подвернется случай, благодаря которому удастся не только удержаться на поверхности, но, может быть, и испытать счастье. Тут-то Зощенко и предлагает каждому из них воспользоваться таким случаем.

Но… ничего не выходит. Всякий раз из-за какого-нибудь вроде бы нелепого пустяка, какой-нибудь глупой мелочи рушатся все надежды и планы очередного соискателя счастья.
Какое же это счастье ищут герои «Сентиментальных повестей»? В чем они его видят? И что это за причины такие, что не дают осуществиться их страстным мечтам?

В повести «Коза» мелкий служащий Забежкин просит руки у своей квартирной хозяйки, но не она предмет его вожделений, а гуляющая во дворе… коза, с помощью которой он мечтает поправить свое материальное (да и общественное) положение. Однако хозяйка разоблачает Забежкина, к тому же оказывается, что коза принадлежит вовсе не ей, а соседу.
В повести «Люди» бывший помещик Белокопытов встал за прилавок и, воруя, обвешивая покупателей, приобретая на «вырученные средства» кастрюльки и примуса, мечтает вдобавок купить «немаркого цвета костюм» и вообще наладить свою покачнувшуюся семейную жизнь. Но однажды, сунув в портфель два фунта стеариновых свечей и кусок мыла, он был задержан охранником. И рухнули все мечты и надежды.

В повести «О чем пел соловей» счастье вроде бы наконец улыбнулось герою: Вася Былинкин получает «оклад по седьмому разряду плюс за нагрузку» и вот-вот должен жениться на дочери своей квартирной хозяйки. О чем же еще мечтать? Впрочем, есть еще одна нереализованная мечта: комод. Он стоит в комнате будущей тещи, и то, что она не отдаст любимой дочери этот комод, - Былинкин уверен, - «явная чушь». Но старуха комод не отдала. Оскорбленный до глубины души, Былинкин рвет узы уже почти свершившегося счастливого брака и съезжает с этой «мещанской» квартиры. На последней странице повести автор возвращает читателя в те далекие времена, когда любовь Былинкина и Лизочки Рундуковой еще цвела «пышным и необыкновенным цветом». Гуляя по лесу, они слушали пение соловья, и Лизочка не раз спрашивала:
«- Вася, как вы думаете, о чем поет этот соловей?
На что Вася Былинкин обычно отвечал сдержанно:
- Жрать хочет, оттого и поет».

Зощенко написал восемь «сентиментальных повестей» и повесть «Мишель Синягин», которая как бы подводила некий социально-нравственный итог всему циклу. Так вот, приведенные выше вопрос и ответ, касающиеся пения соловья, вполне могли бы служить к этому циклу эпиграфом. Здесь суть миропонимания не только одного Васи Былинкина, но и всей той «печальной категории людей», что выведена в повестях. Оказавшись «у жизни в лапах», эти люди теряют и без того не ахти какой симпатичный человеческий облик. Но Зощенко не только добр, но и справедлив: на пороге окончательной утраты в них человеческого он не отказывает своим героям в праве на последнее слово.

И они как за соломинку хватаются за это предоставленное им право. Они хотят доказать, что, как бы ни иронизировал над ними автор, как бы ни сводил их существование до «червякового», не по собственной вине пришли они к такой «формуле жизни», что высказал за них за всех Вася Былинкин. Они настаивают, что виновник всех их несчастий и бед - революция.

Герои «Сентиментальных повестей» - все до единого - проживают в заштатных маленьких городках, не отмеченных на карте революционной России сколько-нибудь бурными событиями. Глухая провинция. Она как бы противопоставлена «общему фону громадных масштабов и идей», размах которых связан в нашем представлении с крупными центрами социальных потрясений на рубеже двух эпох.
Когда «Сентиментальные повести» проходили журнальную апробацию, они были замечены и отмечены Горьким, пристрастно следившим за ростом своего «крестника» (его рука коснулась многих ранних произведений Зощенко). Прочитав «Страшную ночь», он написал Федину: «Если последний (Зощенко) остановится на избранном им языке рассказа, углубит его и расширит, наверное можно сказать, что он создаст вещи оригинальнейшие». А Слонимскому написал, что «Страшная ночь» «заставляет ждать очень «больших» книг от Зощенки».

Горький не ошибся. За «Сентиментальными повестями» последовали такие большие книги Зощенко, как «Письма к писателю», «Возвращенная молодость», «Голубая книга», «Перед восходом солнца». В расцвете славы Зощенко отошел от того, чем был славен. Но было бы нелепо его за это осуждать. Уже в конце 20-х годов тяжелые тучи сгустились над сатирическим жанром. Появились люди, требующие ликвидации сатиры, а если и допускавшие ее, то лишь в качестве… «положительной». Из многочисленных юмористических журналов «веселым» писателям был оставлен лишь один «Крокодил». Ряды сатириков поредели, а оставшиеся переключились на безобидную юмористику, лишенную, как правило, сколько-нибудь серьезного социального содержания.

Авторитет Зощенко позволил ему дольше, чем прочим служителям его «цеха», оставаться самим собой. Но день ото дня писать как прежде и ему становилось все трудней и опасней. Поначалу присутствие Зощенко в литературе критикой вообще как бы не замечалось. Она, по словам Зощенко, не вставляла его даже «в списки заурядных писателей»: так, юморист, смехач, развлекатель почтеннейшей публики а-ля Аверченко. Но вот, распознав в нем сатирика и забоявшись признать в зощенковском герое обыкновенного человека, имя которому миллионы, нормативная критика поторопилась упростить положение дел и всю серьезность поставленных Зощенко проблем свела к примитивному разговору о мещанине и обывателе.

Герой Зощенко - обыватель. Эта «формула» стала гулять из статьи в статью, притом утверждалось, что Зощенко нарочито трагедизирует опасность - высмеиваемые им герои в реальной действительности практически не существуют, ибо новое общество лишено почвы для процветания тех многочисленных уродств социальной жизни, которые имели место в навсегда ушедшем «проклятом прошлом». А если это так, то Зощенко стреляет из пушки по воробьям.

Да, в лучшем случае критика писала именно так. Но писала и так: Зощенко и есть тот самый «ископаемый» обыватель и мещанин, от лица которого он пишет свои «злобные пасквили» на нашу замечательную действительность. Одна из статей называлась «Обывательский набат». Не дав себе труда отделить автора от воображаемого рассказчика, критик обозвал Зощенко «перепуганным обывателем», «который с некоторым даже злорадством копается, переворачивает человеческие отбросы и, зло посмеявшись, набрасывает мрачнейшие узоры своего своеобразного зощенковского фольклора».

А ведь это только еще 1927 год! Вот когда уже началось… Как толпа на Котофеева, раскачавшего набат в повести «Страшная ночь», бросилась критика на писателя: «Крой его, робя! Хватай!… Здеся. Сюдый, братцы! Сюдый загоняй!… Крой…»

Зощенко писал Слонимскому: «Чертовски ругают… Невозможно объясниться. Я только сейчас соображаю, за что меня (последний год) ругают - за мещанство! Покрываю и любуюсь мещанством! Эва, дела какие!… Черт побери, ну как разъяснишь? Тему путают с автором… В общем, худо, Мишечка! Не забавно. Орут. Орут. Стыдят в чем-то. Чувствуешь себя бандитом и жуликом…»

И далее, несмотря на все возрастающую признательность и любовь читательских масс к своему писателю, официальная критика будет стараться посеять недоверие и раздор в их (читателей и писателя) отношениях, будет зло и несправедливо продолжать приписывать Зощенко обывательский взгляд на вещи и вообще все «грехи» его взыскующих правды и сострадания «рассказчиков-выдвиженцев». И будет спрашивать: «Чей писатель Михаил Зощенко?»

О повести «Возвращенная молодость» (1933) будет сказано, что присутствующие в ней «идеалистические вывихи» - продукт «неверной идейной базы». Про «Голубую книгу» (1935) будет написано, что «зощенковский рассказчик… умудряется до последней степени опошлить значительные темы и предметы», о которых в свое время писали «Маркс, Энгельс… и другие выдающиеся люди». Публикация повести «Перед восходом солнца» (1943) будет приостановлена, а в статье, объясняющей причину, по которой дальнейшее ее печатание решено запретить, будет объявлено, что Зощенко написал произведение, «проникнутое презрением автора к людям», что он «тряпичником бродит… по человеческим помойкам, выискивая что похуже», «клевеща на наш народ, извращая его быт, смакуя сцены, вызывающие глубокое омерзение». И наконец: Зощенко написал «галиматью, нужную лишь врагам нашей Родины».

А потом придет август 1946 года… Опубликованный в журнале «Мурзилка» (1945, № 12) очень смешной, а главное, совершенно невинный детский рассказ «Приключения обезьяны», переизданный затем в трех книжках, становится вдруг криминальным, а вместе с ним криминальным становится все творчество Зощенко. Опаленный невиданной в истории русской литературы славой писателя, которого знали все - от вчерашнего ликбезовца до академика, и эту славу не уронивший, не отдавший никому другому на протяжении двух десятилетий, в постановлении ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград» и одноименном докладе А. А. Жданова Зощенко будет заклеймен как «хулиган» и «подонок литературы», «глумящийся над советскими людьми», его выбросят из Союза писателей, и его имя, получив статус бранного слова, выпадет из литературного обихода. Многие тогда думали, что и сам он выпал из жизни. Но он прожил еще двенадцать мучительных лет…

Трагедия Зощенко - это трагедия человека, чей долг перед литературой вошел в резкое противоречие с пониманием его теми, кто назначил писателям иную роль в жизни государства, которое сошло с объявленного при его рождении пути. Зощенко взял в свои руки наиболее сподручное его таланту сатирическое оружие, не предполагая, что в скором времени это оружие станет оружием самоубийцы. Понося ушедший в небытие самодержавный царский режим, Сталин и его окружение с удовольствием вспоминали Гоголя и Щедрина, но для своих сатириков места в их докладах и выступлениях не было: новое самодержавие не мыслило себя под сатирической стражей. В какое-то время Зощенко это понял и вынужден был изменить «курс литературного корабля». Однако и тут поджидало его минное поле.

Как другие, и многие, он, дабы себя сохранить, наверное, имел право писать под диктовку радио и газет. Но совесть гражданина, честь и достоинство писателя не позволили это сделать. Он стал заложником своего мужества и великой преданности свободному слову русской литературы.

Скачать книгу Рассказы и фельетоны. Сентиментальные повести (.doc - 459.46 Kb)